Песни на стихи Ю.Левитанского

  • Жизнь моя - кинематограф (Людмила Гурченко)
    Это город. Еще рано. Полусумрак, полусвет.
    А потом на крышах солнце, а на стенах еще нет.
    А потом в стене внезапно загорается окно.
    Возникает звук рояля. Начинается кино.

    И очнулся, и качнулся, завертелся шар земной.
    Ах, механик, ради бога, что ты делаешь со мной!
    Этот луч, прямой и резкий, эта света полоса
    заставляет меня плакать и смеяться два часа,
    быть участником событий, пить, любить, идти на дно...

    Жизнь моя, кинематограф, черно-белое кино!
    Кем написан был сценарий? Что за странный фантазер
    этот равно гениальный и безумный режиссер?
    Как свободно он монтирует различные куски
    ликованья и отчаянья, веселья и тоски!

    Он актеру не прощает плохо сыгранную роль —
    будь то комик или трагик, будь то шут или король.
    О, как трудно, как прекрасно действующим быть лицом
    в этой драме, где всего-то меж началом и концом
    два часа, а то и меньше, лишь мгновение одно...

    Жизнь моя, кинематограф, черно-белое кино!
    Я не сразу замечаю, как проигрываешь ты
    от нехватки ярких красок, от невольной немоты.
    Ты кричишь еще беззвучно. Ты берешь меня сперва
    выразительностью жестов, заменяющих слова.
    И спешат твои актеры, всё бегут они, бегут —
    по щекам их белым-белым слезы черные текут.
    Я слезам их черным верю, плачу с ними заодно...

    Жизнь моя, кинематограф, черно-белое кино!
    Ты накапливаешь опыт, и в теченье этих лет,
    хоть и медленно, а всё же обретаешь звук и цвет.
    Звук твой резок в эти годы, слишком грубы голоса.
    Слишком красные восходы. Слишком синие глаза.
    Слишком черное от крови на руке твоей пятно...

    Жизнь моя, начальный возраст, детство нашего кино!
    А потом придут оттенки, а потом полутона,
    то уменье, та свобода, что лишь зрелости дана.
    А потом и эта зрелость тоже станет в некий час
    детством, первыми шагами тех, что будут после нас
    жить, участвовать в событьях, пить, любить, идти на дно...

    Жизнь моя, мое цветное, панорамное кино!
    Я люблю твой свет и сумрак — старый зритель, я готов
    занимать любое место в тесноте твоих рядов.
    Но в великой этой драме я со всеми наравне
    тоже, в сущности, играю роль, доставшуюся мне.
    Даже если где-то с краю перед камерой стою,
    даже тем, что не играю, я играю роль свою.
    И, участвуя в сюжете, я смотрю со стороны,
    как текут мои мгновенья, мои годы, мои сны,
    как сплетается с другими эта тоненькая нить,
    где уже мне, к сожаленью, ничего не изменить,
    потому что в этой драме, будь ты шут или король,
    дважды роли не играют, только раз играют роль.
    И над собственною ролью плачу я и хохочу.
    То, что вижу, с тем, что видел, я в одно сложить хочу.
    То, что видел, с тем, что знаю, помоги связать в одно,
    жизнь моя, кинематограф, черно-белое кино!
  • Жизнь моя - кинематограф (Андрей Миронов)
    Это город. Еще рано. Полусумрак, полусвет.
    А потом на крышах солнце, а на стенах еще нет.
    А потом в стене внезапно загорается окно.
    Возникает звук рояля. Начинается кино.

    И очнулся, и качнулся, завертелся шар земной.
    Ах, механик, ради бога, что ты делаешь со мной!
    Этот луч, прямой и резкий, эта света полоса
    заставляет меня плакать и смеяться два часа,
    быть участником событий, пить, любить, идти на дно...

    Жизнь моя, кинематограф, черно-белое кино!
    Кем написан был сценарий? Что за странный фантазер
    этот равно гениальный и безумный режиссер?
    Как свободно он монтирует различные куски
    ликованья и отчаянья, веселья и тоски!

    Он актеру не прощает плохо сыгранную роль —
    будь то комик или трагик, будь то шут или король.
    О, как трудно, как прекрасно действующим быть лицом
    в этой драме, где всего-то меж началом и концом
    два часа, а то и меньше, лишь мгновение одно...

    Жизнь моя, кинематограф, черно-белое кино!
    Я не сразу замечаю, как проигрываешь ты
    от нехватки ярких красок, от невольной немоты.
    Ты кричишь еще беззвучно. Ты берешь меня сперва
    выразительностью жестов, заменяющих слова.
    И спешат твои актеры, всё бегут они, бегут —
    по щекам их белым-белым слезы черные текут.
    Я слезам их черным верю, плачу с ними заодно...

    Жизнь моя, кинематограф, черно-белое кино!
    Ты накапливаешь опыт, и в теченье этих лет,
    хоть и медленно, а всё же обретаешь звук и цвет.
    Звук твой резок в эти годы, слишком грубы голоса.
    Слишком красные восходы. Слишком синие глаза.
    Слишком черное от крови на руке твоей пятно...

    Жизнь моя, начальный возраст, детство нашего кино!
    А потом придут оттенки, а потом полутона,
    то уменье, та свобода, что лишь зрелости дана.
    А потом и эта зрелость тоже станет в некий час
    детством, первыми шагами тех, что будут после нас
    жить, участвовать в событьях, пить, любить, идти на дно...

    Жизнь моя, мое цветное, панорамное кино!
    Я люблю твой свет и сумрак — старый зритель, я готов
    занимать любое место в тесноте твоих рядов.
    Но в великой этой драме я со всеми наравне
    тоже, в сущности, играю роль, доставшуюся мне.
    Даже если где-то с краю перед камерой стою,
    даже тем, что не играю, я играю роль свою.
    И, участвуя в сюжете, я смотрю со стороны,
    как текут мои мгновенья, мои годы, мои сны,
    как сплетается с другими эта тоненькая нить,
    где уже мне, к сожаленью, ничего не изменить,
    потому что в этой драме, будь ты шут или король,
    дважды роли не играют, только раз играют роль.
    И над собственною ролью плачу я и хохочу.
    То, что вижу, с тем, что видел, я в одно сложить хочу.
    То, что видел, с тем, что знаю, помоги связать в одно,
    жизнь моя, кинематограф, черно-белое кино!
  • Никитины - Всего и надо
    Всего и надо, что вглядеться, — боже мой,
    всего и дела, что внимательно вглядеться, —
    и не уйдешь, и никуда уже не деться
    от этих глаз, от их внезапной глубины.

    Всего и надо, что вчитаться, — боже мой,
    всего и дела, что помедлить над строкою —
    не пролистнуть нетерпеливою рукою,
    а задержаться, прочитать и перечесть.

    Мне жаль не узнанной до времени строки.
    И все ж строка — она со временем прочтется,
    и перечтется много раз, и ей зачтется,
    и все, что было в ней, останется при ней.

    Но вот глаза — они уходят навсегда,
    как некий мир, который так и не открыли,
    как некий Рим, который так и не отрыли,
    и не отрыть уже, и в этом вся печаль.

    Но мне и вас немного жаль, мне жаль и вас,
    за то, что суетно так жили, так спешили,
    что и не знаете, чего себя лишили,
    и не узнаете, и в этом вся печаль.

    А впрочем, я вам не судья. Я жил как все.
    Вначале слово безраздельно мной владело.
    А дело после было, после было дело,
    и в этом дело все, и в этом вся печаль.

    Мне тем и горек мой сегодняшний удел —
    покуда мнил себя судьей, в пророки метил,
    каких сокровищ под ногами не заметил,
    каких созвездий в небесах не разглядел!
  • Диалог у новогодней ёлки (Татьяна и Сергей Никитины)
    — Что происходит на свете? — А просто зима.
    — Просто зима, полагаете вы? — Полагаю.
    Я ведь и сам, как умею, следы пролагаю
    в ваши уснувшие ранней порою дома.

    — Что же за всем этим будет? — А будет январь.
    — Будет январь, вы считаете? — Да, я считаю.
    Я ведь давно эту белую книгу читаю,
    этот, с картинками вьюги, старинный букварь.

    — Чем же все это окончится? — Будет апрель.
    — Будет апрель, вы уверены? — Да, я уверен.
    Я уже слышал, и слух этот мною проверен,
    будто бы в роще сегодня звенела свирель.

    — Что же из этого следует? — Следует жить,
    шить сарафаны и легкие платья из ситца.
    — Вы полагаете, все это будет носиться?
    — Я полагаю, что все это следует шить.

    — Следует шить, ибо сколько вьюге ни кружить,
    недолговечны ее кабала и опала.
    — Так разрешите же в честь новогоднего бала
    руку на танец, сударыня, вам предложить!

    — Месяц серебряный, шар со свечою внутри,
    и карнавальные маски — по кругу, по кругу!
    — Вальс начинается. Дайте ж, сударыня, руку,
    и — раз-два-три,
    раз-два-три,
    раз-два-три,
    раз-два-три!..
  • Каждый выбирает для себя
    Каждый выбирает для себя
    женщину, религию, дорогу.
    Дьяволу служить или пророку —
    каждый выбирает для себя.

    Каждый выбирает по себе
    слово для любви и для молитвы.
    Шпагу для дуэли, меч для битвы
    каждый выбирает по себе.

    Каждый выбирает по себе.
    Щит и латы. Посох и заплаты.
    Мера окончательной расплаты.
    Каждый выбирает по себе.

    Каждый выбирает для себя.
    Выбираю тоже — как умею.
    Ни к кому претензий не имею.
    Каждый выбирает для себя.
  • Ну что с того, что я там был… (Валентин Никулин)
    Ну что с того, что я там был.
    Я был давно. Я все забыл.
    Не помню дней. Не помню дат.
    Ни тех форсированных рек.

    (Я неопознанный солдат.
    Я рядовой. Я имярек.
    Я меткой пули недолет.
    Я лед кровавый в январе.
    Я прочно впаян в этот лед —
    я в нем, как мушка в янтаре.)

    Но что с того, что я там был.
    Я все избыл. Я все забыл.
    Не помню дат. Не помню дней.
    Названий вспомнить не могу.

    (Я топот загнанных коней.
    Я хриплый окрик на бегу.
    Я миг непрожитого дня.
    Я бой на дальнем рубеже.
    Я пламя Вечного огня
    и пламя гильзы в блиндаже.)

    Но что с того, что я там был,
    в том грозном быть или не быть.
    Я это все почти забыл.
    Я это все хочу забыть.
    Я не участвую в войне —
    она участвует во мне.
    И отблеск Вечного огня
    дрожит на скулах у меня.

    (Уже меня не исключить
    из этих лет, из той войны.
    Уже меня не излечить
    от той зимы, от тех снегов.
    И с той землей, и с той зимой
    уже меня не разлучить,
    до тех снегов, где вам уже
    моих следов не различить.)

    Но что с того, что я там был!..
  • С мокрой травы (Владимир Киркин)
    С мокрой травы в лесу
    стряхиваю росу.
    Хочешь, стихотворенье
    из лесу принесу?
    В комнате, еще темной,
    чмокнешь во сне губами.
    Земляникою пахнет теплой?
    Сеном? Или грибами?
    Где-то кузнец стрекочет,
    травинка щеку щекочет —
    тебя разбудить до солнца
    стихотворенье хочет.
    А ты все не просыпаешься,
    все ты не просыпаешься,
    одними губами сонными
    медленно улыбаешься:
    «Что, мол, опять за шалости?
    Нет в тебе, видно, жалости!
    Где же черты солидности,
    признаки возмужалости?..»
    Все это знаю издавна —
    не к чему повторенье.
    Тихо выходим из дому —
    я и стихотворенье.
    Мутную тишь дремотную
    ранняя птаха будит.
    Нет у меня солидности,
    видимо — и не будет.
    Дачу еще не выстроил,
    не обзавелся чином.
    Толстую палку выстрогал
    ножиком перочинным.
    Иду не спеша, помалкиваю,
    палкой своей помахиваю,
    с мокрой травы в лесу
    стряхиваю росу.
  • Новый год у Дуная (Александр Петров)
    Камень старинный, башни, мосты, ограды.
    Гостеприимны древние эти грады.

    Благословенны тихие эти веси.
    Колокола воскресные в поднебесье.

    Под куполами, золотом, синевою
    я с непокрытой шествую головою.

    Колокол, солнце, елка стоит, сверкая.
    День новогодний — боже, теплынь какая!

    День новогодний, теплый, весенний, синий.
    А в эту пору снег идет над Россией.

    Ветер гудит по нашим великим рекам.
    Снег над Россией. Что там, за этим снегом?

    Что там за снегом — что он, кого он прячет?
    Кто там за ним вздыхает, смеется, плачет?

    Кто там сейчас в лесу над костром колдует,
    дует в огонь, в озябшие руки дует?

    Господи, дай им солнца, тепла, капели!
    Дай, чтоб скорее птицы в лесу запели!

    Синью наполни очи лесных проталин!..
    К старости, что ли — стал я сентиментален.

    Даже не думал, что напишу такое...
    Хрустнула ветка где-то в лесном покое.

    Скрипнули сани и затерялись в поле.
    И никуда не деться от этой боли.

    Ветер гудит по северным нашим рекам.
    Снег над Россией. Что там, за этим снегом?
  • Домик на Клязьме (Андрей Крючков)
    Настежь ворота, не заперта дверь.
    Где же ты, бедная гостья моя?
    Жду тебя здесь, в этом доме чужом,
    в доме на Клязьме.

    Первые листья, десятый апрель.
    Вспомни, какое сегодня число.
    Как меня, боже, сюда занесло,
    в эту обитель?

    Парус изодран, и мачту снесло.
    Кренится лодка, разбито весло.
    Что же, случается, — не повезло
    лодочке нашей.

    Где наши гости? Не будет гостей.
    Где наши чаши? Не будет вина.
    Да не посетуй, что будешь одна
    гостьей моею.

    Я ведь и сам буду гостем твоим.
    Будем с тобой друг у друга гостить.
    Все-таки грех нам с тобою грустить
    в этом апреле.

    Чем одарю тебя? В темном бору
    листьев зеленых тебе наберу —
    пусть они тоже у нас на пиру
    будут гостями.

    Первые листья, десятый апрель.
    Мы еще вспомним когда-то о нем,
    в пору иную и в месте ином —
    там, за лесами, —

    только б он выстоял, жив и здоров,
    все наши горести переборов,
    дом Катерины, отеческий кров
    Анны и Ольги.
  • Баллада о гитаре и трубе (Ян Френкель)
    Две дороги степные,
    а кругом — ковыли.
    Там гитара с трубою
    разговор завели.
    Начинала гитара:
    — Тара-тара, та-тара...
    — Тра-па-па -па, па-па ! —
    отвечала труба.

    Сколько было привалов,
    сколько было атак —
    всё гитара с трубою
    не поладят никак.
    Начинает гитара:
    — Тара-тара, та-тара...
    — Тра-па-па-па, па-па! —
    отвечает труба.

    А две пули, две пули
    чуть пониже плеча,
    да одна – в гитариста,
    а одна – в трубача.
    И вздохнула гитара:
    — Тара-тара, та-тара...
    — Тра-па-па -па, па-па! —
    — отвечала труба.

    Две дороги, две песни,
    две тропы, две судьбы.
    И нельзя без гитары,
    и нельзя без трубы.
    Начинает гитара:
    — Тара-тара, та-тара...
    — Тра-па-па-па, па-па! –
    отвечает труба.

    Две дороги степные,
    только ветер в упор –
    всё гитары с трубою
    не кончается спор.
    Начинает гитара:
    — Тара-тара, та-тара...
    — Тра-па-па -па, па-па! –
    отвечает труба.